Шаромания: как полёт барана заставил Европу писать оды и носить корзину на голове

Париж, осень 1783 года. В городе не хватает ни экипажей, ни окон с видом на небо: каждый слух о новом запуске аэростата собирает десятки тысяч зрителей. Дамы заказывают причёски с крошечной корзинкой из собственных волос, обойщики продают обои с шарами, поэты соревнуются в одах. И главный герой этих од — не герцог и не генерал, а баран, недавно слетавший под Версалем.

Безумие современники окрестили шароманией. Болеть ею могла вся Европа — и знать, и мещане, и разносчики. А началось всё с братьев-бумажников, дыма и трёх животных, которых никто не спросил, хотят ли они лететь.

Три пассажира в одной корзине

Жозеф и Этьен Монгольфье владели бумажной фабрикой в Анноне, маленьком городке на юге Франции. В свободное время братья жгли шерсть и солому под колоколами из бумаги и ткани и смотрели, как колокола всплывают к потолку. Причину подъёма они поначалу поняли неверно: поднимал, полагали Монгольфье, особый лёгкий дым. Позднее физики поставили всё на место — работал просто нагретый воздух.

В начале июня 1783 года братья показали беспилотный шар землякам, а в сентябре их позвали в Версаль, к самому Людовику XVI. Король предложил отправить в небо двух смертников: раз выживут, значит, летать безопасно и для честных людей. Молодой физик Пилатр де Розье возразил — честь первого полёта не должна достаться преступникам. Монарх уступил.

19 сентября над Версальской террасой поднялся шар в синих и золотых узорах. В корзине под ним сидели трое: баран, утка и петух. Логика подбора экипажа была строгой, почти научной. Барана медики считали самым близким человеку по устройству тела. Утка уже умела летать — её взяли за удачный образец. Петух к высоте приспособлен не был — на нём проверяли, что полёт делает с существом, к полёту непригодным. Группа контроля до неба, иначе не скажешь.

Полёт длился около восьми минут. Ветер протащил шар почти на три километра, над лесом у Вокрессона тот опустился. Все трое пассажиров остались живы. У петуха оказалось потрёпано крыло — очевидцы, впрочем, подозревали, что виноват не воздух, а баран, сосед по корзине. Барана забрали в королевский зверинец, и Мария-Антуанетта нарекла его Монтосьелем — «карабкающимся в небо».

Весть быстрее курьера

О полёте под Версалем Европа узнала с невиданной для XVIII века скоростью. Парижские газеты вышли с гравюрами через несколько дней. Вслед за ними отозвались Лондон, Лейпциг, Милан, Вена. Типографии печатали изображения шара огромными тиражами, и листки расходились по городам быстрее, чем письма очевидцев успевали доехать. Так Европа впервые получила новость, которую все её столицы обсуждали в один и тот же месяц.

В кофейнях спорили о высоте и топливе, в конторах заключали пари — официально, как на скачки: сколько минут продержится в воздухе шар Шарля, в каком месте сядет. По следам успеха поползли шарлатаны: по городам объявляли платные запуски, продавали билеты и исчезали с деньгами накануне старта. Человек мог ни разу не видеть шара — и уже жить внутри новости о нём.

«Какая польза от новорождённого ребёнка?» — Бенджамин Франклин на вопрос, какая польза от воздушного шара.

Гардероб, обои и ода барану

Модная механика той поры работала просто: чем свежее новость, тем быстрее она переезжала на платье, на стену и на голову. Причёску «а-ля Монгольфье» носили так — волосы вздымали вверх, вплетали в них корзинку, над ней подвешивали миниатюрный шарик. Модные гравюры сохранили эти сооружения во всех подробностях.

Дальше — по всем лавкам сразу. Ткани красили в небесно-голубой. Обойные фабрики выпускали полосы с парящими шарами. Фаянсовые мастерские делали тарелки с аэростатами, часовщики — часы с фигуркой шара, гравёры — веера, табакерки, перстни и игральные карты. Шар залезал на пуговицы, трости и конфетные коробки. От него уже не было спасения даже за обедом.

Поэты не отставали от обойщиков. Парижские альманахи печатали оды дыму, небу и братьям Монгольфье. Отдельным жанром стала ода барану: стихотворцы описывали его храбрость — честное животное, первым из смертных посмотревшее на землю сверху. В Лондоне на эстраде Воксхолла распевали балладу «The Air Balloon».

Человек поднимается

Живой экипаж посадку пережил — очередь дошла до людей. 21 ноября 1783 года Пилатр де Розье и маркиз д’Арланд поднялись из Булонского леса. Розье подбрасывал солому в подвешенный очаг, маркиз следил за снастями: заметив, что тлеет обшивка, он потушил её мокрой губкой прямо на лету. За 25 минут аэронавты перелетели Париж и сели за городом, налетав почти девять километров.

Через десять дней, 1 декабря, стартовал шар учёного Жака Шарля — водородный, без всякого огня. На Тюильрийской площади собралась толпа, которую газеты той зимы оценивали в четыреста тысяч человек. Шарль и механик Николя-Луи Робер пролетели около тридцати шести километров; Робер сошёл, и Шарль полез вверх один. По барометру он дошёл почти до трёх тысяч метров — и записал потом в отчёте: солнце, севшее внизу, снова поднялось над горизонтом. Мороз и разрежённый воздух доконали учёного — он спустился и больше в небо не поднимался.

Хроника неба за два года

Дата Событие Экипаж Итог
19 сентября 1783 первый полёт живых существ, Версаль баран, утка, петух около 8 минут, почти 3 километра
21 ноября 1783 первый свободный полёт человека, Париж Пилатр де Розье, маркиз д’Арланд около 25 минут, почти 9 километров
1 декабря 1783 первый водородный аэростат с людьми, Париж Жак Шарль, Николя-Луи Робер около 36 километров, высота почти 3000 метров
15 июня 1785 катастрофа у Булони Пилатр де Розье, Пьер Ромен погибли оба воздухоплавателя

Цена высоты

Розье тем временем оставался самым известным аэронавтом Франции — и замахнулся на то, чего не делал никто: перелёт через Ла-Манш. Схему он собрал из двух оболочек: водородной и горячей. Газ хранил подъёмную силу, а огонь позволял менять высоту, не выпуская дорогой водород. Дёшево, хитро — и, как выяснилось, смертельно.

15 июня 1785 года Розье и механик Пьер Ромен поднялись у Булони. Ветер развернул шар обратно к берегу. На высоте нескольких сотен метров водородная оболочка вспыхнула — с пляжа видели, как аэростат осел и рухнул на прибрежные скалы. Оба погибли на месте. Это была первая катастрофа воздухоплавания.

Франция оплакивала Розье как национальную утрату. Откликнулась и мода: в салонах появились траурные ленты и чёрные веера, а парикмахеры предложили дамам причёску «а-ля жертва» — мрачный привет первому воздухоплавателю.

Шаромания выдохнулась быстро — быстрее, чем поднялась. Обои переклеили, оды свернули, шары перебрались с вееров в гравюрные альбомы и учебники. Крепче всего держалось слово: комбинированную схему Розье аэронавты зовут «розьером» до сих пор — на таких аэростатах ставят рекорды дальности.